Весна 1943-го. Война, кажется, впиталась в самую землю. Воздух пахнет гарью, сырой почвой и чем-то горьким, незнакомым мирному времени. Недалеко от сожжённой деревни, в овраге, куда свозили всё после боя, копался подросток. Звали его Флёра. Искал, чем поживиться — может, трофейный котелок, может, кусок палатки. Вместо этого лопата звякнула о металл, не похожий на жесть или ржавую консервную банку.
Он разгрёб землю руками, осторожно, будто боялся разбудить спящего. Из-под комьев холодной, слежавшейся глины, из переплетения обрывков колючей проволоки и пулемётных лент, проглянул приклад. Не просто деревяшка — карабин. Ствол был в земле, затвор забит грязью, но целый. Рядом валялись простреленные каски, бесформенные, как скорлупа. Флёра вытащил оружие, отёр грубой рукавицей. Вес его был странным, обещающим. Не игрушка, а настоящая, суровая тяжесть.
Мысль созрела не сразу. Сначала он просто сидел, сжимая в руках холодный металл. Потом посмотрел на зарево на западе — там ещё днём и ночью гремело. Потом — на тёмную полосу леса на востоке. Там, по слухам, были свои. Партизаны. Те, кто не ушёл с отступающими, не сдался, а остался биться здесь, на своей земле. С этим карабином он был уже не просто голодным пацаном из разорённой деревни. С ним он мог прийти туда не с пустыми руками, а как человек, готовый встать в строй.
Он не пошёл домой — некуда и незачем. Завернул находку в обрывок плащ-палатки, нашёл уцелевший подсумок с несколькими патронами, зарытыми чуть в стороне. Плечо ремня врезалось в худую ключицу, но это была хорошая, правильная боль. Флёра бросил последний взгляд на овраг, ставший могилой для железа и памяти, и шагнул в сторону леса. Не бежал, а именно шагнул — твёрдо, не оглядываясь. Тропинка вилась между обгорелых пней, уводя от смерти позади к неизвестности впереди. В кармане у него лежала горсть патронов, за спиной — карабин, а в груди — тихая, холодная решимость. Лес принимал его в свои сырые, тёмные объятия, скрывая от чужих глаз. Он шёл не просто в чащу. Он шёл на войну.
